Мин Юнги и Ким Сокджин - 11 ноября 1974, Чунгу

из «1974, Seoul (1)»

«Юнги опускается. Ниже, губами по животу, по линии мышц, по дорожке тёмных волос ниже пупка. Джин не двигается, только дышит — тяжело, глубоко, и когда Юнги берёт его член в рот целиком, сразу, глубоко, мокро — Джин роняет голову на подушку и выдыхает сквозь зубы, длинно, хрипло. Его бёдра дёргаются вверх, один раз, непроизвольно, Юнги кладёт ладонь ему на бедро и вжимает обратно в кровать. Держит. Рот жёсткий, горячий, ритм ровный и безжалостный, как будто Юнги и здесь ведёт допрос, только инструмент другой.

Юнги начал двигаться — губами, языком, глоткой — одновременно с напором и отчаянной жадностью. Джин запускает руку ему в волосы. Пальцы сжимаются крепко, до боли на коже головы, и Юнги впервые издаёт звук: глухой, гортанный, вибрация проходит через губы, и Джин чувствует её всем телом и матерится тихо, сквозь стиснутые зубы, слово грязное, хриплое и непохожее на голос заместителя начальника таможенного управления порта Инчхон.

Юнги поднимает голову. Губы мокрые, блестящие, глаза чёрные — зрачки размыли радужку. Смотрит на Джина снизу вверх. Облизывает губу нижнюю, медленно, это не шоу, не игра — он облизывается потому что на губах вкус, и он его не прячет.

— Перевернись, — говорит Юнги. Голос разбитый, хриплый.

Юнги ведёт ладонью по его спине — от лопаток вниз, по позвоночнику, по пояснице, по промежности, по кольцу мышц. Наклоняется. Разводит и прижимается ртом — горячо, мокро, открыто. Джин — Джин, которого не ломают, которого ничто не ломает — вжимается лицом в подушку и стонет. Глухо, длинно, от живота. Юнги держит его за бёдра и не останавливается — трахая его языком, жёстко, глубоко, пока Джин не дышит рвано. Пальцы на простыне белеют от того как он сжимает ткань.

Юнги выпрямляется, плюёт на ладонь, и входит одним движением, до конца. Джин дёргается, выдыхает резко, со звуком, и Юнги замирает на секунду, на одну секунду, внутри, руки на его бёдрах, пальцы вдавлены в кожу так что будут синяки. Замирает не из нежности — из жадности. Чтобы почувствовать — всё, всё сразу, жар и тесноту и пульс чужого тела вокруг себя.

Потом двигается. Жёстко. Глубоко. Ритм быстрый, безжалостный, грубый. Кровать бьёт в стену — глухо, ритмично, и это единственный звук в комнате кроме дыхания и кожи о кожу. Юнги трахает его так, как делает всё — направленно, с полной отдачей, без полумер. Всё тело работает — бёдра, живот, руки, которые держат Джина на месте, не дают ему уйти вперёд, тянут обратно на себя. Он насаживает тело прямо на свой член. Входит в него с такой силой, что Джин стонет и стонет, ощущая головку, которая то и бьется о его комок нервов.

Джин упирается руками в стену. Подаётся назад, навстречу, и когда Юнги сбивается на секунду — сам двигается, задаёт ритм, Юнги рычит, низко, сквозь зубы, хватает его за волосы и тянет голову назад. И вот так — с запрокинутой головой, с открытым горлом, с Юнги внутри и вокруг и над — Джин выглядит так, как никогда не выглядит днём. Открытый. Настоящий. Без мебели.

— Ты ебаная сука, — говорит Юнги, и это не ругательство а признание. Единственное, что вмещает то, что он чувствует.

Джин смеётся — хрипло, задыхаясь, и смех переходит в стон когда Юнги меняет угол и бьёт туда, куда нужно, и ещё раз, и ещё, и Джин перестаёт смеяться и перестаёт думать и остаётся только его тело и тело Юнги и ритм между ними, грязный, жёсткий и честный.»