Вырезки

«Юнги опускается. Ниже, губами по животу, по линии мышц, по дорожке тёмных волос ниже пупка. Джин не двигается, только дышит — тяжело, глубоко, и когда Юнги берёт его член в рот целиком, сразу, глубоко, мокро — Джин роняет голову на подушку и выдыхает сквозь зубы, длинно, хрипло. Его бёдра дёргаются вверх, один раз, непроизвольно, Юнги кладёт ладонь ему на бедро и вжимает обратно в кровать. Держит. Рот жёсткий, горячий, ритм ровный и безжалостный, как будто Юнги и здесь ведёт допрос, только инструмент другой. Юнги начал двигаться — губами, языком, глоткой — одновременно с напором и отчаянной жадностью. Джин запускает руку ему в волосы. Пальцы сжимаются крепко, до боли на коже головы, и Юнги впервые издаёт звук: глухой, гортанный, вибрация проходит через губы, и Джин чувствует её всем телом и матерится тихо, сквозь стиснутые зубы, слово грязное, хриплое и непохожее на голос заместителя начальника таможенного управления порта Инчхон. Юнги поднимает голову. Губы мокрые, блестящие, глаза чёрные — зрачки размыли радужку. Смотрит на Джина снизу вверх. Облизывает губу нижнюю, медленно, это не шоу, не игра — он облизывается потому что на губах вкус, и он его не прячет. — Перевернись, — говорит Юнги. Голос разбитый, хриплый. Юнги ведёт ладонью по его спине — от лопаток вниз, по позвоночнику, по пояснице, по промежности, по кольцу мышц. Наклоняется. Разводит и прижимается ртом — горячо, мокро, открыто. Джин — Джин, которого не ломают, которого ничто не ломает — вжимается лицом в подушку и стонет. Глухо, длинно, от живота. Юнги держит его за бёдра и не останавливается — трахая его языком, жёстко, глубоко, пока Джин не дышит рвано. Пальцы на простыне белеют от того как он сжимает ткань. Юнги выпрямляется, плюёт на ладонь, и входит одним движением, до конца. Джин дёргается, выдыхает резко, со звуком, и Юнги замирает на секунду, на одну секунду, внутри, руки на его бёдрах, пальцы вдавлены в кожу так что будут синяки. Замирает не из нежности — из жадности. Чтобы почувствовать — всё, всё сразу, жар и тесноту и пульс чужого тела вокруг себя. Потом двигается. Жёстко. Глубоко. Ритм быстрый, безжалостный, грубый. Кровать бьёт в стену — глухо, ритмично, и это единственный звук в комнате кроме дыхания и кожи о кожу. Юнги трахает его так, как делает всё — направленно, с полной отдачей, без полумер. Всё тело работает — бёдра, живот, руки, которые держат Джина на месте, не дают ему уйти вперёд, тянут обратно на себя. Он насаживает тело прямо на свой член. Входит в него с такой силой, что Джин стонет и стонет, ощущая головку, которая то и бьется о его комок нервов. Джин упирается руками в стену. Подаётся назад, навстречу, и когда Юнги сбивается на секунду — сам двигается, задаёт ритм, Юнги рычит, низко, сквозь зубы, хватает его за волосы и тянет голову назад. И вот так — с запрокинутой головой, с открытым горлом, с Юнги внутри и вокруг и над — Джин выглядит так, как никогда не выглядит днём. Открытый. Настоящий. Без мебели. — Ты ебаная сука, — говорит Юнги, и это не ругательство а признание. Единственное, что вмещает то, что он чувствует. Джин смеётся — хрипло, задыхаясь, и смех переходит в стон когда Юнги меняет угол и бьёт туда, куда нужно, и ещё раз, и ещё, и Джин перестаёт смеяться и перестаёт думать и остаётся только его тело и тело Юнги и ритм между ними, грязный, жёсткий и честный.»

«1974, December 2, 23:48, Мапо Картины смотрят на заместителя начальника таможенного управления порта Инчхон, который сидит верхом на члене боссе юга Сеула. Член внутри глубоко, по самые яйца, Джин не двигается, секунду, две, привыкает. Мышцы бёдер дрожат от усилия держать себя, дыхание рваное, рубашка — форменная, таможенная, с латунными пуговицами — расстёгнута до последней, висит на плечах. В том, что он не снял её, в том, что китель с погонами валяется на полу у дивана, а рубашка осталась, расстёгнутая, белая, съехавшая с одного плеча, — есть что-то, хуже, чем голое тело. Потому что голое тело — это просто тело, а рубашка государственного чиновника на голых плечах, пока он сидит на чужом члене в гостиной, — это другое. Гостиная. Кресла отодвинуты, столик сдвинут к стене. На диване — Юнги, одна нога на полу, другая на диване. Джин на нём, бёдра по обе стороны, колени на ткани дивана, между ними — всё то, чему нет слова. Юнги лежит, у Джина каждый раз перехватывает в груди. Рубашка расстёгнута, чёрная, тонкая, разошлась и открыла грудь — узкую, бледную, с рёбрами, которые видны на вдохе, с тенями между ними, с линией мышц, сухих, плотных, без грамма лишнего. Живот плоский, впалый, и от пупка вниз дорожка тёмных волос. Волосы — не убраны назад, не зачёсаны, свободные, чёрные, мягкие, падают на лоб, на подушку дивана, и в жёлтом свете лампы, той единственной лампы на столике, его лицо — другое. Не мёртвое, не пустое, не то лицо, от которого люди опускают глаза и ускоряют шаг. Живое. С приоткрытым ртом, с чуть прикушенной нижней губой, с глазами, которые полуприкрыты, и из-под ресниц — блеск, тёмный, влажный. Лицо человека, который позволяет себе хотеть. И Джину кажется, что он может умереть от этого вида и это будет достойная смерть. Джин начинает двигаться. Медленно. Бёдра поднимаются, мышцы ног работают, он чувствует, как член Юнги выходит почти целиком — горячий, твёрдый, мокрый от смазки, — и опускается обратно, до конца, до того места, от которого тело вздрагивает и воздух кончается. Вверх. Вниз. — Ким Намджун, — говорит Джин. Голос почти ровный. На выдохе, между движениями, в тот момент, когда бёдра наверху и воздух в лёгких. — Юридический советник семьи Пак. Пришёл сегодня. Юнги слушает. Руки — на бёдрах Джина, ладони широко, пальцы вдавлены в кожу, большие пальцы рисуют круги, медленно, лениво, по тазовым косточкам, по тому месту, где кожа тоньше и мышцы ближе к поверхности. Не торопит. Не двигает. — Дальше, — говорит Юнги. Тихо. Голос низкий, хриплый, но ровный. — Предложил сотрудничество, — говорит Джин. Бёдра вниз, до конца, и он сжимается вокруг Юнги, мышцы живота напрягаются, пот выступает на ключицах, в вырезе рубашки видно, как блестит кожа. — Долгосрочное. Взаимовыгодное. Условия лучше, чем наши. Юнги чуть приподнимает бёдра. Одно движение, маленькое, точное — вверх, навстречу, когда Джин опускается. Угол меняется, Джин обрывается на полуслове и выдыхает, коротко, резко, сквозь зубы, голова запрокидывается, горло открыто, кадык дёргается. — Условия, — повторяет Юнги. Спокойно. Как будто ничего не произошло. Пальцы на бёдрах сжимаются чуть крепче. — Какие? Джин выдыхает. Выравнивает дыхание. Собирает себя, как собирают рассыпавшиеся бумаги — быстро, привычно, одну за другой. — Не назвал цифры. Сказал — второй разговор. Первый — принципиальный. — Двигается снова, ритм быстрее, с каждым движением голос становится тяжелее, плотнее, как будто слова проходят через что-то горячее и густое прежде чем выйти. — Я отказал. Юнги усмехается. — Он умный, — говорит Джин. — Умнее, чем я ожидал. — Пауза. Юнги проводит ладонью по внутренней стороне бедра Джина, от колена вверх, медленно, ногти слегка царапают кожу, Джин закрывает глаза, на секунду, на одну секунду. Мышцы ног сводит. — ...и спросил «почему». Почему я работаю на тебя. Юнги замирает. Рука останавливается на середине бедра. Глаза, полуприкрытые, открываются шире. — Что ты ответил? — Что я выбрал. Тишина. Секунда. Юнги смотрит на Джина снизу вверх, в его глазах — ничего. И всё. Ничего, что можно прочитать, и всё, что можно почувствовать. Потом его рука скользит вверх, к паху, и пальцы обхватывают член Джина, стоящий, горячий, тяжёлый, сжимают. Джин стонет. Глухо, через стиснутые зубы, стон застревает в горле. Джин ненавидит себя за него, и не может его остановить. Тело предаёт: бёдра двигаются быстрее, рваный ритм, рука Юнги двигается в противофазе — когда Джин поднимается, рука сжимает сильнее, когда опускается — отпускает, и от этого контрапункта, от этого двойного ритма, от члена внутри и руки снаружи, мир сужается. — Он спросил про семью, — говорит Джин. Голосом, который уже не ровный, который хриплый, ломаный, и каждое слово стоит усилий, которых он не показывает. — «У вас семья, господин Ким?» — Пауза. Движение. Стон, который он давит, и который всё равно выходит, тихий, низкий. — Он считал. Если убить меня — кто будет искать. Кто пойдёт в полицию. Кто... Юнги сжимает. Сильнее. Большой палец проходит по головке, по щели, мокрой, скользкой, Джин сгибается пополам, руки на грудь Юнги, пальцы впиваются в рёбра. Их лица — близко, в сантиметрах, дыхание Джина горячее, ломаное, падает Юнги на губы, на подбородок. Юнги не закрывает глаза, смотрит, смотрит прямо в лицо Джина, который рассыпается, в этом взгляде, снизу вверх, — нет жалости, нет нежности, есть что-то, что страшнее и того, и другого: внимание. Полное, абсолютное, неразделённое. Юнги слушает доклад и смотрит, как Джин теряет контроль, и оба дела — полностью, целиком, без остатка. — Что ты ответил, — говорит Юнги. Тихо. Губы в сантиметре от губ Джина, и слова касаются его рта, как прикосновение. — Нет семьи, — выдыхает Джин. — Один. Родители в провинции. Братья тоже. — Хорошо, — говорит Юнги. Джин целует его. Наклоняется и целует, жадно, мокро, с языком и зубами, потому что ему нужно, потому что тело требует, потому что «больше» стучит в рёбра, как кулак в дверь. Юнги отвечает, поцелуй — не мягкий, не нежный, поцелуй двух мужчин, которые знают, что делают, которым не нужно объяснять и не нужно извиняться. Юнги прикусывает его нижнюю губу, и Джин стонет в его рот, стон вибрирует между ними, Юнги чувствует его зубами. Джин отрывается. Выпрямляется. Руки на рёбрах Юнги, пальцы белые от того, как сильно вжимаются. Начинает двигаться быстрее. Бёдра работают, мышцы ног напряжены, пот течёт по груди, по животу, по тому месту, где рубашка съехала с обоих плеч и висит на локтях, белая, мокрая, государственная. Юнги смотрит на него снизу — на грудь, широкую, которая ходит вверх-вниз, на живот, на линию мышц, на лицо, запрокинутое, с закрытыми глазами, с приоткрытым ртом, и думает: вот. Вот так он выглядит. Не за столом в кабинете, не в кителе с погонами, не с ровным голосом и ровными глазами. Так. Открытый, мокрый, со стоном в горле и с членом Юнги внутри. Не маска. Не функция. Человек, который выбрал, которого Юнги не контролирует, и от которого не может отказаться. — Он вернётся, — говорит Джин. Между движениями, между вдохами, между стонами, которые он давит и которые всё равно прорываются, как вода через трещину в плотине. — Или пришлёт кого-то. Юнги убирает руку с его члена. Обе руки — на бёдра, крепко, вдавливая пальцы до синяков, тех синяков, которые костюм закроет. Метка ниже пояса. Метка на внутренней стороне бедра. Он приподнимает бёдра. Резко, сильно, вбивается в Джина снизу, и Джин вскрикивает — коротко, высоко, не его голос, не голос заместителя начальника, голос, который существует только здесь, только для Юнги, — и Юнги делает это снова, и снова. Ритм теперь его, быстрый, жёсткий, безжалостный. Джин перестаёт двигаться сам, потому что его тело принадлежит ритму Юнги, он просто держится, руки на рёбрах, пальцы белые, голова запрокинута, и каждый удар проходит через всё тело, от позвоночника до горла. — Знаю, — говорит Юнги. Голосом, который наконец сбивается, который наконец перестаёт быть ровным, который хриплый, тяжёлый, в нём дыхание, и в нём жар. — Пусть. Пусть. Одно слово. И в нём — всё, что Юнги не скажет: пусть приходят, пусть присылают, пусть пробуют. Джин хватает Юнги за лицо. Обеими руками, за скулы, за челюсть, грубо, с силой, и целует. В поцелуе нет тактики и нет расчёта, есть только рот и рот, язык и язык, и стон, который рождается между ними и не принадлежит ни одному. Бёдра Юнги бьют снизу, и Джин кричит в его рот, крик глухой, мокрый, рёбра Юнги ходят под его пальцами. Юнги стонет тоже, впервые за весь вечер, низко, гортанно, и звук идёт из глубины, из того места, которое он никому не показывает и которое существует только здесь. Юнги кончает первым. Внутри Джина, глубоко, его тело натягивается, как струна, мышцы живота каменеют, руки на бёдрах Джина сжимаются так, что больно, лицо — лицо, которое Джин видит в этот момент, единственное лицо, которого не видит никто, — открытое, с приоткрытым ртом, со складкой между бровей, глаза закрытые, ресницы на бледных скулах, и всё лицо, бледное, острое, мокрое, — живое. Живое, как никогда днём. Джин кончает через секунды. На живот Юнги, горячо, густо, и его тело сгибается, лоб упирается в грудь Юнги, он дышит в его кожу, кожа пахнет потом и сандалом, и от этого запаха, знакомого, привычного, единственного запаха в мире, который означает «безопасно», Джин закрывает глаза и перестаёт думать. Минута. Две. Дыхание замедляется. Тела расслабляются. Юнги всё ещё внутри, мягкий теперь. Джин не поднимается, лежит на нём, лбом в грудь, и слушает, как бьётся сердце Юнги — быстро ещё, потом ровнее, потом спокойно. Рука Юнги поднимается. Ложится Джину на затылок. Пальцы в волосах, мягко. Просто лежат. Перебирают. Джин чувствует каждый палец, каждый ноготь, каждое движение, и от этого жеста, от его тишины, от того, что рука, которая держит пистолет и подписывает приговоры, сейчас перебирает его волосы, медленно, как перебирают чётки, — от этого Джину хуже, чем от грубости. Потому что грубость — это тело. А это — другое. Это нельзя назвать. Они не называют, и никогда не назовут. Это правильно, потому что имя — это обязательство, а обязательство — это рычаг, а рычаг — это то, чем убивают. — Намджун, — говорит Юнги. Тихо. Голос вернулся к ровному, но в нём ещё остаток хрипоты, как дым, который не выветрился. Рука в волосах Джина не останавливается. — Расскажи мне про него. Не что он сказал. Каким ты его увидел. Джин молчит секунду. Лоб на груди Юнги, глаза закрыты. Сердце Юнги под его лбом, ровное, спокойное. Сердце, которое не ускоряется, когда речь заходит об угрозе. Потому что для Юнги угроза — не событие. Это погода. — Умный, — говорит Джин. В грудь Юнги, тихо, и голос вибрирует между ними. — Порядочный. Несчастный. Светлый костюм, чистые руки. — Пауза. — Он на поводке у Пака, знает это, ненавидит, и не может уйти. Но он не сломан. Он ещё мучается. Сломанные не мучаются. Юнги молчит. Пальцы в волосах. — Он опасен? — спрашивает Юнги. — Сам по себе — нет. Но его мозги опасны. Он умный, как инструмент. Как скальпель. Скальпель не опасен, пока лежит на столе. Опасна рука, которая его держит. Пак Гванхо держит скальпель, и рука у старика твёрдая. — Но скальпель можно забрать, — говорит Юнги. Джин открывает глаза. Поднимает голову. Смотрит на Юнги, и их лица снова близко, на губах Юнги усмешка, тонкая, ленивая, в глазах — расчёт. — Ты хочешь Намджуна, — говорит Джин. Не вопрос. — Я хочу Итэвон, — говорит Юнги. — А Намджун — ключ, который Пак Гванхо оставил в двери. Нужно только повернуть. Джин ложится обратно. Щекой на грудь. Закрывает глаза. Рука Юнги возвращается на затылок. — Я ему сказал правду. Что тот человек, которым он был, не умер. Просто ждёт. Юнги молчит. Долго. Пальцы в волосах замедляются. Потом: — Ты сентиментален, — говорит Юнги. — Я честен, — говорит Джин. — Это разные вещи. — Это одно и то же, просто одно дороже стоит. Тишина. Лампа гудит. Где-то в доме кот мяукает, коротко, требовательно, тишина возвращается. — Если они пришлют кого-то, — говорит Джин. Тише. Почти шёпотом. — Не с портфелем. Юнги молчит. Рука в волосах, пальцы перебирают, медленно, как человек, который думает, и каждая прядь — мысль, и каждое движение — решение. — Ты знаешь, что я сделаю. Джин знает. Знает, как знают люди, которые выбрали сторону и приняли всё, что эта сторона несёт: огонь, кровь, пепел, тишину после. Знает и не боится. Доверие. Того рода, которое нельзя купить и нельзя заслужить, которое просто есть, как гравитация, как прилив, как то, что Земля вращается. — Хорошо, — говорит Джин. И закрывает глаза. Слушает сердце Юнги.»

«Они стояли так, дыша навстречу друг другу, и Чонгук чувствовал, как рука Тэхёна скользнула под его футболку, касаясь кожи чуть ниже ребер. Его тело ответило мгновенно — мурашки побежали по спине, а в горле застрял ком, который не позволял ни дышать нормально, ни сказать что-то разумное. Тэхён наклонился и прижал губы к шее Чонгука, чуть ниже уха, и тот закрыл глаза, подавляя стон. Раковина давила холодом в спину, а Тэхён — жаром спереди, и это странное равновесие между горячим и холодным заставляло голову кружиться. Руки двигались дальше, Чонгук закинул голову назад, ударился затылком о зеркало над раковиной — не больно, тупо, как будто что-то оторвалось внутри. — Ты должен быть тише, малыш, — прохрипел Тэхён ему куда-то в ключицу. Голос был сдавленным, тёплым, с краем песка — и слово «малыш» легло между ними, как пощёчина. Чонгук рыкнул — не слово, не звук, а что-то животное, вырывающееся из груди, — и толкнул Тэхёна в грудь ладонью. Сильно. Тот отступил на шаг, упираясь плечом в косяк двери. — Я тебе не малыш, — сказал Чонгук. Стиснутыми зубами, каждое слово по отдельности, как гвоздь, забитый в доску. Он отвернулся. Рубашку стянул через голову одним движением, швы затрещали, он не посмотрел, цела ли вещь — бросил на пол у ног. Ремень — щелчок, кожа скользнула по бёдрам. Штаны — он стянул вместе с трусами, и они легли кольцом у щиколоток. Он стряхнул их ногой, не нагибаясь. Включил воду — щёлкающий звук клапана, и через секунду струи ударили по кафелю, разбиваясь о дно душевой. Пар начал подниматься — сначала тонкой завесой, потом гуще, заполняя пространство между стеной и стеклянной перегородкой, и Чонгук чувствовал его на спине, влажным, тёплым, скрывающим. Тэхён стоял позади. Чонгук слышал за спиной мягкий звук ткани — футболка снималась через голову, ремень, кнопки брюк, один за другим, ровно, не торопясь. Он не оборачивался. Не хотел оборачиваться. Стоял спиной, и вода уже лилась ему на затылок, стекала по шее, по спине, и он чувствовал, как кожа под ней горит, хотя вода была не горячей, а просто тёплой. Он обернулся через плечо — просто посмотреть, далеко ли Тэхён. Тот уже входил. Ступал под воду, и капли ударяли по плечам, по ключицам, стекали вниз по худому телу. В жёлтом свете кожа у него была смуглой и мокрой, и никаких лишних килограммов — только кости, мышцы, тонкая талия и член, который стоял бесстыдно вызывающе. Чонгук увидел это и перевёл взгляд вверх, потому что смотреть на это было невозможно, и перевёл вниз, потому что смотреть в лицо было тоже невозможно. Застыл так — ни туда, ни сюда. Вода текла по его лицу, залезала в рот, а он не двигался. Он раньше не спал с мужчинами. Он раньше вообще не думал об этом — не потому что запрещал себе, а потому что не было повода думать, не было никого, кто бы заставил его думать. Теперь повод стоял перед ним, мокрый, худой, с тёмными прилипшими ко лбу волосами, и смотрел на него без спешки. Тэхён поднял руку. Взял пальцами его подбородок и поднял, заставляя посмотреть на себя. Чонгук смотрел. В лице у Тэхёна не было ни насмешки, ни желания что-то доказать — только усталость и что-то ещё, что Чонгук не умел называть. — Нам не обязательно сейчас трахаться, — сказал Тэхён. Тихо, ровно, почти без голоса за шумом воды. — Успокойся. Просто душ. Чонгук дёрнул головой. Подбородок вырвался из пальцев — резко, как рефлекс, как тело решило раньше, чем голова успела поспорить. Тэхён уступил. Отступил на полшага, и вода теперь лилась на Чонгука, стекала по шее, по спине, и он стоял под ней, закрыв глаза, и просто дышал. Потом он открыл глаза. Тэхён стоял рядом — не вплотную, но близко, и вода лилась между ними, дробилась о плечи, стекала по ключицам. Чонгук посмотрел на полку у стены. Мыло лежало там — небольшой кусок, белый, без запаха. Он взял его. Намылил ладони — механически, как что-то, что нужно сделать, мыло скользнуло между пальцами, пена была густой и тёплой. Он поднял руки и положил их Тэхёну на плечи. Начал водить — медленно, по лопаткам, по позвоночнику, по рёбрам, которые прощупывались под пальцами, и кожа под его ладонями была горячей, скользкой от мыла, живой. Он не думал, что делает. Тело двигалось само, и это было легче, чем думать. Тэхён замер на секунду. Потом взял мыло из его рук —забрал, без слов, — Чонгук почувствовал, как его ладони легли на грудь. Намыленные, тёплые. Медленно. Тэхён не торопился, и это было хуже, чем если бы он торопился, — потому что медленно было невозможно не чувствовать, невозможно закрыться от того, как чужие руки двигаются по твоей коже, и Чонгук стоял и не уходил. Пальцы Тэхёна прошлись по животу — вниз, по линии мышц, по бокам, по пояснице, и Чонгук выдохнул через нос, резко, как будто его ударили под рёбра. Вода продолжала литься. Пар поднимался. В этом белом тумане лицо Тэхёна было близко — мокрые кудри, тёмные глаза, рот слегка приоткрыт. Чонгук взял его за талию. Притянул — одним движением, без предупреждения, и их тела встретились, скользкие, горячие. Чонгук услышал, как Тэхён выдохнул ему в рот — коротко, сдавленно. Чонгук набросился на него снова. Целовал — не поцелуем, а нападением, вгрызаясь в губы, вбирая в себя шум воды и дыхание, которое не принадлежало ему. Тэхён отвечал тем же, ладонями скользя по его спине, вверх-вниз, по лопаткам, по пояснице, и каждое касание оставляло на коже след, как ожог, только мокрый, только живой. Руки Тэхёна спустились ниже. Касались боков, бёдер, и Чонгук чувствовал это сквозь пену, сквозь воду, сквозь всё, что должно было мешать, — и ничего не мешало. Его тело горело там, где касались пальцы, и холодело там, где они уходили, и это чередование было хуже, чем постоянный контакт, потому что не давало привыкнуть. Тэхён опустил руку. Взял его член — ладонью, целиком, крепко. Чонгук зашипел ему в рот, зажмурившись, как будто его ударили по солнечному сплетению. Сжал челюсти, прикусил Тэхёну нижнюю губу — не больно, а просто не зная, куда деть ту часть себя, которая кричала. Тэхён улыбнулся ему — он почувствовал эту улыбку губами на своей коже, лёгкое движение уголка рта по ключице, — и начал водить рукой вдоль ствола. Медленно, снизу вверх, плотно обхватывая. Чонгук чувствовал, как его колени подкашиваются. Он откинулся назад. Закинул голову к потолку, и вода ударила ему прямо в лицо, залила рот, нос, глаза. Он не закрылся, не уклонился — стоял так, задрав подбородок. Тэхён отпустил его член — только на мгновение, перехватывая влажную ладонь, — и Чонгук услышал тихий чмок мыла, раздавленного между ладонью и кожей. Потом та же рука обхватила ствол снова, плотнее, твёрже, и началось движение — медленное, методичное, с маленькой паузой вверху, где большой палец проводил по головке, по щели, размазывая каплю, которая уже стояла там, прозрачная и горячая, разбавленная водой. Чонгук открыл глаза. Потолок над головой плавал в паре, жёлтый, нечёткий. Он смотрел туда и не видел. Вода лилась ему на лоб, стекала по вискам, капала с ресниц. Тело его было одним сплошным нервом — от затылка до пальцев ног, вцепившихся в холодный кафель. Тэхён взял другой рукой яйца — целиком, ладонью, снизу, как держат что-то тяжёлое и хрупкое одновременно. Сжал — не сильно, скорее обхватил, приподнял, взвесил. Чонгук услышал, как собственное дыхание сорвалось. Тэхён водил ладонью по мошонке — медленно, кругами, как будто что-то вытирал, кожа под его пальцами была натянутой, горячей, и Чонгук чувствовал, как всё сжимается и разжимается само по себе, без его команды. — Тихо, — сказал Тэхён ему куда-то в грудь. — Тихо, малыш. Чонгук хотел огрызнуться — хотел сказать, что он не малыш, — но рука Тэхёна двигалась вверх по стволу снова, и слова ушли, как вода в слив. Он чувствовал каждый миллиметр этого движения. Рука на члене не останавливалась. Тэхён водил ею вверх-вниз — ровно, медленно, сжимая головку наверху, проходя большим пальцем по уздечке, чувствуя, как та пульсирует под кожей. Пена скользила между ними, и член был мокрый, горячий, набухший. Тэхён чувствовал его вес в ладони — тяжёлый, живой, и каждый раз, когда он сжимал сильнее, он слышал, как Чонгук выдыхает ему в шею что-то между стоном и ругательством. — Тише, — шепнул он снова, и в его голосе была не просьба, а напоминание — я бы хотел почувствовать этот член в себе, прежде чем нас убьют. Чонгук услышал это — и что-то в нём сдвинулось, как сдвигается камень с места, когда под ним долго стоит вода. Он опустил руку. Нашёл бедро Тэхёна — мокрое, тёплое, кость под кожей, — и провёл пальцами вниз, по внутренней стороне бедра, медленно, как будто изучал. Тэхён не остановил движение своей руки — продолжал вести её вверх-вниз по стволу Чонгука, ровно, — но дыхание его изменилось. Стало короче. Он взял его член. Кожа была мягкая снаружи и под ней — что-то жёсткое, живое, пульсирующее. Он держал его и не двигался — просто держал, привыкал к весу, к теплу, к тому, что это не его тело и что это другое тело, и что ему не противно, и что это само по себе было открытием, от которого в груди что-то сжалось. Тэхён выдохнул, рука его на члене Чонгука чуть дрогнула, сбившись с ритма на секунду, и потом восстановилась. Чонгук начал двигать рукой. Неуверенно сначала — не зная, как сильно, не зная, как быстро, — пробуя. Пальцы его обхватили ствол и потянули вниз, кожа сдвинулась под ними, и он почувствовал, как Тэхён напрягся — не весь, только вот здесь, в этой руке, — и это напряжение что-то объяснило ему без слов. Он сжал крепче. Провёл ладонью снизу вверх, медленно, обхватывая головку пальцами. Тэхён поцеловал его. Не так, как раньше — не нападением, не жадностью, а медленно, забирая рот целиком, язык скользнул внутрь и остался там, тёплый, неторопливый, как будто у них было время, которого не было. Чонгук почувствовал, как рука Тэхёна на его члене стала увереннее — сжалась плотнее, движение стало шире, от основания до головки, с той маленькой паузой наверху, которую он уже знал, которую уже ждал. Его собственная рука ответила тем же — нашла ритм, подстроилась под дыхание Тэхёна, под то, как тот напрягался и расслаблялся под пальцами. Тэхён начал толкаться в его кулак. Сначала едва — бёдра двигались чуть вперёд, как будто случайно, как будто тело само решало, не спрашивая головы. Потом сильнее, и Чонгук почувствовал, как член в его руке пульсирует каждый раз, когда Тэхён уходит вперёд, как кожа тянется под пальцами, как головка выходит из кулака и возвращается обратно. Он сжал крепче. Тэхён застонал ему прямо в рот — тихо, сдавленно, грудным звуком, который Чонгук проглотил вместе с воздухом. Он сам тоже толкался — не сразу понял это, а потом понял, потому что почувствовал, как бедро Тэхёна упирается в его бедро при каждом движении, и их тела нашли друг друга в этом теском пространстве душевой, как две шестерёнки, которые нашли друг друга в темноте и начали вращаться вместе. Тэхён поцеловал его глубже. Открыл рот шире, и язык вошёл под нёбо. Чонгук проглотил его, как глотают воздух, которого не хватает. Руки его стали увереннее — он нашёл, как держать, как сжимать, как вести ладонь от мошонки до головки одним плавным движением, не разрывая контакта, и он чувствовал каждую вену под пальцами, каждое биение, каждое, как кожа натягивалась и скользила под его ладонью. Тэхён толкался. Не ритмично уже, а произвольно — тело само выбирало, когда вперёд, когда назад, когда глубже в кулак, и Чонгук чувствовал это на своей коже, как прилив и отлив, как что-то, что нарастает и откатывается, и с каждым разом нарастает чуть выше. Тэхён толкнулся в его кулак последний раз — глубоко, до основания, и замер, как будто вцепившись в него изнутри. Чонгук почувствовал, как ствол в его руке пульсирует, и пальцы обволокло чем-то горячим и жидким. Сперма ударила ему в ладонь — густая, горячая, и первая порция залила пальцы, вторая прошла между ними и стекла на живот Тэхёна, белая полоса на мокрой коже, на впадине между мышцами. Третья порция — меньше, слабее — попала на тыльную сторону кисти Чонгука, и он почувствовал, как она остывает на воздухе, прежде чем вода успевает её коснуться. Вода лилась между ними — тонкая, тёплая, неумолимая, — и тут же смывала всё, что успело лечь. Белая полоса на животе Тэхёна расплылась, превратилась в мутную плёнку и стекла вниз, по лобковой кости, в слив, который гудел где-то под их ногами. Стон вырвался из него сам — горловой, низкий, неконтролируемый, — и в тот же миг его тело пошло за голосом. Его собственная рука на члене Тэхёна сжалась непроизвольно, и Тэхён застонал снова, но Чонгук уже не слышал этого — его тело пошло за ним, догоняя, настигая, и он чувствовал, как всё сжимается внизу живота, как что-то собирается в узел и рвётся наружу. Он кончил — судорогой, толчком, чувствуя, как сперма выходит из него, горячая, плотная, бесконтрольная. Тэхён убрал руки с его члена — мягко, не разрывая контакта до конца, как будто гладит на прощание, — и запустил их в его волосы. Пальцы вцепились в мокрые пряди у затылка, потянули голову вниз, к себе. Тэхён поцеловал его — сильно, глубоко, так глубоко, как будто хотел забрать весь воздух, который между ними оставался. Язык вошёл под нёбо, забирая, забирая всё, что Чонгук мог отдать ему. Чонгук обнял его за талию — обеими руками, прижимая к себе, к горячей мокрой коже, к телу, которое только что дрожало в его руке. Вода лилась между лопатками, по позвоночнику. Тэхён целовал его — не переставая, не давая дышать, язык глубоко, до самого горла, и Чонгук глотал его дыхание и не мог найти своё. Руки скользнули ниже. По пояснице, по изгибу, на ягодицы. Сжал. Обеими ладонями, плотно, чувствуя, как мышцы под пальцами твёрдые и тёплые, и кожа скользкая от воды. Он сжал сильнее, раздвигая половинки чуть в стороны. Тэхён ответил тем, что вдавился в него глубже — бёдрами, животом, всем телом, как будто хотел войти через кожу. Тэхён выдохнул ему прямо в губы. Не слово — сначала просто воздух, горячий и влажный, а потом — тихо, почти беззвучно, так, что Чонгук скорее почувствовал губами, чем услышал: — Попробуй. Я хочу, чтобы ты попробовал. И снова поцеловал, не давая ответить, не давая спросить. Язык вошёл глубоко, и Чонгук почувствовал, как Тэхён прижимается сильнее, бедра к бёдрам, и что-то в этом движении было не просто жаждой — было указанием, было просьбой, которую тело формулировало вместо слов. Чонгук не понял сразу. Мозг работал медленно — слишком много всего произошло за последние несколько минут, тело опережало голову, и слова повисли в пару, не складываясь в смысл. Но руки уже двигались сами — пальцы расходились, раздвигая половинки, и средний скользнул вниз, вдоль впадины. Тугое кольцо мышц, сжатое, горячее, живое под подушечкой пальца. Он остановился. Просто держал палец там, не двигаясь, чувствуя это под собой. Тэхён прижался сильнее — всем телом, не оставляя между ними воздуха, — и закинул одну ногу на бедро Чонгука. Чонгук поймал его бедро рефлекторно, ладонью под колено, придерживая, и почувствовал, как мышца под пальцами напряглась, удерживая вес. Средний палец всё ещё лежал у входа — не двигался, просто давил, чуть, совсем чуть, чувствуя, как под ним мышца то сжимается, то отпускает, то сжимается снова, как живое, как пульс. Он не нажимал. Ждал. Не зная, чего ждёт. Тэхён тёрся о него — бёдрами, животом, грудью, — медленно, методично, как будто хотел оставить на коже Чонгука след от каждого сантиметра своего тела. Он надавил чуть сильнее — не входя, только нажимая, — и Тэхён ответил тем, что вдавил язык ему ещё глубже в горло, и Чонгук едва не закашлялся, сглотнул снова, и рот его был полон чужим языком и чужим дыханием. Он надавил. Не сильно — первый сустав, осторожно, как пробуют лёд, не зная, выдержит. Кожа поддалась — мягкая, горячая, тугая, — и кольцо мышц сжалось под пальцем, как будто хотело выпихнуть его обратно, а потом чуть отпустило, только чуть, самую малость, и палец вошёл — первая фаланга, до первого сустава, дальше не шёл, просто держался там, в этом горячем, тесном, пульсирующем. Тэхён оторвал от него губы. Голова запрокинулась назад — резко, как будто что-то обрезало нить, державшую её прямо. Шея вытянулась, подбородок вверх, кадык дёрнулся. Спина выгнулась дугой — лопатки сошлись, поясница прогнулась. Нога, закинутая на бедро Чонгука, сжалась сильнее. Бедро у Чонгука в ладони стало твёрдым как кость. Чонгук не ожидал этого. Он не знал, чего ожидал. Тёплое — да. Тесное — да. Но не этого. Не этого живого сжатия, которое обволакивало палец со всех сторон, горячее, влажное, пульсирующее, как будто само дышало. Не этого звука — короткого, грудного, вырвавшегося из Тэхёна, когда первая фаланга прошла внутрь, и мышца захлопнулась за ней, как дверь, и тут же чуть отпустила, впуская дальше. Он чувствовал каждый миллиметр, который проходил. Чонгук протолкнул глубже. Палец вошёл до основания, и Тэхён застонал — громко, слишком громко для этой ванной, для этого дома, для этих стен, которые ничего не скроют. Чонгук начал выводить. Понемногу, нащупывая стенки вокруг. Он водил пальцем внутрь и наружу, медленно, не торопясь, чувствуя каждый сантиметр. Стенки сжимались и отпускали, сжимались и отпускали. Тэхён стонал. Громко. Не приглушённо, не грудью — горлом, вырвавшись наружу, как что-то, что не удержали. Звук ударил о кафельные стены, отскочил от них, и Чонгук почувствовал, как от этого звука у него внутри всё сжалось в узел. Его рука, державшая ногу Тэхёна под коленом, разжалась непроизвольно — нога соскользнула с его бёдра и ударилась о кафель со звонким шлёпком. Чонгук не обратил на это внимания. Рука его нашла рот Тэхёна сама — ладонь закрыла губы, нажала, прижала, заглушая звук. Он придвинулся к уху, губами к раковине, чувствуя, как волосы липнут к его губам мокрыми прядями. — Господи, тише, малыш, — прошептал он, и голос его сорвался на полпути, стал тише, чем шёпот, — будь тихим. Будь тихим, ради всего святого. Тэхён стонал ему в ладонь — глухо, тёпло, вибрацией, которая проходила сквозь кожу и входила в кость. Чонгук двигал пальцем — не вынимая, не сильно, но уверенно, вперёд-назад, прощупывая стенки внутри, ощущая, как они схватываются вокруг сустава, как облегают, как отпускают. Кожа там была другой — не такой, как снаружи, горячее, плотнее, с другим узором складок, которые он читал подушечкой, как читают шрифт. Он двигал глубже — медленно, не торопясь, и Тэхён дышал ему в ладонь — быстро, коротко, обрывками. Голова у Чонгука кружилась. От пара, от воды, от звука, который Тэхён давил в его ладонь, — от всего сразу. Он смотрел на него — на запрокинутую шею, на то, как кадык ходит вверх-вниз, на влажные кудри, прилипшие к виску, — и что-то в этом зрелище не давало ему дышать. Он продолжал. Тэхён открыл глаза. Чонгук увидел это — увидел, как тёмные глаза открылись, не сразу, а медленно, как что-то тяжёлое, что поднимают с усилием, — и в них не было смятения, не было вопроса. Только это. Только Чонгук, которого он видел сквозь пар и воду. Тэхён взял его руку — ту, что закрывала рот, — обхватил запястье пальцами и отодвинул. Медленно, без борьбы, просто убрал. Тэхён поднёс его руку к губам. Взял в рот два пальца — средний и указательный. Чонгук закрыл глаза. Тэхён смотрел на него снизу вверх и сосал — медленно, обволакивая язык вокруг пальцев, по одному, потом вместе, тянул их внутрь до второго сустава и обратно, и горячая влажность его рта была такой конкретной, такой невозможно конкретной, что Чонгук зажмурился. Зажмурился и закусил губу. Почувствовал, как зубы давят на нижнюю губу — сильнее, чем нужно. Он согнул фалангу. Чонгук не знал, что искал. Не знал, что там можно найти. Но палец нашёл сам — чуть выше, ближе к передней стенке, небольшое уплотнение, другое на ощупь, чем остальное, и когда он надавил на него согнутой фалангой, Тэхён выпустил его пальцы изо рта. Резко. Колени у Тэхёна подкосились — не упал, но осел, и руки его схватили Чонгука — одна в плечо, другая в предплечье, пальцы впились в кожу, — удерживаясь, как удерживаются за что-то, когда земля уходит из-под ног. Брови сошлись. Рот открылся. Тэхён простонал. В воздух. В стены. В кафель, который отбросил звук обратно. Чонгук надавил снова. Той же точкой, тем же нажимом, согнутой фалангой прямо в неё — и почувствовал, как Тэхён сжался вокруг пальца, как мышцы схватились судорогой, как тело его задрожало от бёдер вверх. Чонгук не останавливался. Снова. Снова. Ритмично, методично, вдавливая в эту точку каждый раз — не глубже, не сильнее, а точнее, всё точнее, нащупывая угол, при котором Тэхён переставал дышать ровно. Он добавил второй палец. Медленно — сначала подушечкой рядом с первым, надавливая, не входя, чувствуя, как кольцо мышц сопротивляется, сжимается, не пуская. Тэхён застонал — негромко, но грудью, и руки его впились в плечи Чонгука так, что ногти оставили следы. Чонгук надавил сильнее. — Я не слезу с твоих пальцев, — сказал Тэхён. Тихим голосом, почти без голоса. — И с твоего члена тоже. Не слезу. Чонгук засмеялся — коротко, низко, почти беззвучно, чувствуя, как звук вырывается из него сам, без его разрешения. Услышал это и сам испугался — не смеху, а тому, что в нём было: не радость, не насмешка, а что-то тёмное и жадное, что жило глубже, чем голова. — Настолько хорошо, малыш? — сказал он тихо, губами к уху Тэхёна, чувствуя, как тёплые мокрые волосы липнут к его щеке. — Твоя дырка такая тугая, господи… Он не смог договорить. Тэхён зашипел — не в ответ, а поверх, перебивая, — и рука его нашла рот Чонгука, ладонью, пальцами, вжалась в губы так, что зубы вошли в кожу на внутренней стороне щеки. — Заткнись, — прошипел он, и голос его был без голоса, только воздух, выходящий через зубы. — Заткнись, Чонгук. Закрой рот. Ладонь прижала сильнее. Чонгук почувствовал солёное — своя кровь на губах, свой язык под чужими пальцами. Тэхён начал двигаться. Самостоятельно — не вперёд, не назад, а нанизываясь, садясь на его пальцы глубже. Чонгук почувствовал, как его рука идёт с ним, как суставы проходят за кольцо, как средний палец входит до самого основания. Чонгук добавил третий. Кожа сопротивлялась — горячая, тугая, налитая кровью, — и Тэхён зарычал ему в ладонь, звук такой низкий, что Чонгук почувствовал в костях. Тэхён убрал руку с его рта. — Боже, — сказал Чонгук. Не Тэхёну — сам себе, в пространство между ними, в пар, в воду. Голос сорвался. — Боже, Тэ... Он смотрел на Тэхёна, на запрокинутое лицо, на мокрые ресницы, на рот, который был приоткрыт и из которого шло дыхание короткими прерывистыми толчками. И понял, что перед ним стоит смерть. Он точно получит пулю промеж глаз из-за этого мужчины.»